Интервью с писателем Сашей Филипенко: юмор и любовь – это мой личный бронежилет

"Кремулятор" – театральная постановка по одноимённому роману Саши Филипенко, основанному на подлинных документах допроса Петра Ильича Нестеренко, директора первого Московского крематория. Спектакль Максима Диденко с Максимом Сухановым в главной роли – история человека, который решился вернуться из эмиграции ради любви и заплатил за это жизнью.

Премьера состоялась в феврале 2024 года в берлинском пространстве Säälchen. Позднее спектакль участвовал в международном фестивале Voices Berlin и был показан в Лондоне, Амстердаме, Лимасоле, Белграде, Тбилиси, Праге, Кишинёве, Хельсинки, Таллине, Риге. Роман Филипенко переведён на шестнадцать языков, становился бестселлером в Германии и Швеции, а "Кремулятор" получил литературную премию Transfuge в номинации "Лучший европейский роман 2023 года".

В Израиле гастроли спектакля пройдут в середине октября. В преддверии гастролей предлагаем вашему вниманию интервью с Сашей Филипенко.

Беседовала Маша Хинич.

Саша, что вы пишете? Художник обычно рисует себя, что бы он ни рисовал – пейзаж, жанровые сцены, небо. Вы пишете очень разные книги, в очень разных стилях. Что вы пишете?

- Я хочу всё время писать разные книги. К примеру, Стэнли Кубрик снимает каждый раз разное кино, в разных жанрах. А мне всё время хочется писать разные книги, и издатели ждут, что я снова напишу исторический роман. Но я никогда не хотел делать то, чего от меня ждут. И хочу всегда делать только то, что хочу сам.

Вы пишете о себе во всём этом стилистическом и тематическом многообразии?

- Я делаю фотографию того, что происходит с нами. Каждый раз пытаюсь сфотографировать и рассказать читателю, который, может быть, через десять или через двадцать лет захочет разобраться, как там жили какое-то количество лет назад. Вот я и делаю для будущего своеобразную текстовую фотографию того, как мы жили.

В нынешнем темпе и вообще в том ускорении, которое происходит в целом на планете, где наша жизнь ускоряется по экспоненте и мы тонем в информационном потоке, через десять, двадцать или тридцать лет кто-то ещё захочет разбираться, как жило поколение его родителей?

- Стопроцентно да! Я же хочу разбираться с тем, что было в 1940-е, с тем, что было в 1950-е и в 1960-е.

И, как в "Кремуляторе", в 1920-30-е. Ваш приём – смех и чёрный юмор, сарказм и цинизм. Но, скажем, в Беларуси, на вашей родине, смех становится криминалом. Шутки из литературного приёма превращаются в основание для обвинения в вашей реальной жизни?

- На меня завели дело не за то, что я шутил про свои книги, а за то, что я просто рассказывал про них. Ничего удивительного, потому что это уже второе уголовное дело, заведённое против меня в Беларуси, где запрещают всё, в том числе и книги, и юмор. Запрещена не какая-то отдельная часть жизни. В Беларуси всё запрещено – всё, что сейчас мешает государству.

Мне кажется, что это происходит не только в Беларуси, это явление становится повсеместным.

- Есть ещё какие-то островки свободы, но люди всё больше и больше боятся.

Люди все меньше и меньше хотят. Так происходит и в Израиле, где свобода слова, демократия – всё ещё не лозунги. Но все устали, у всех меньше сил. А что происходит в Европе?

- Европа вся очень разная. Нет никакой одной Европы. Есть Литва, Латвия, Эстония, например, и Польша – это одна Европа. А Португалия и Испания – это другая Европа. И эти страны себя по-разному ведут и в отношении войны, и в отношении Украины. Поэтому я бы не обобщал, а говорил о каждой стране отдельно. Венгрия – это Европа, которая была два года назад одной Европой, и сейчас Венгрия стала другой европейской страной. Словакия – это одна Европа. А Швейцария – это другая Европа. В Швейцарии можно шутить про всё, что угодно, и говорить всё, что угодно. В Польше сложнее. Или, не знаю, в той же Словакии сейчас сложнее.

Если же вернуться к юмору, то он часто помогает мне не сойти с ума в наши времена. Юмор и любовь – это мой личный бронежилет.

Мне кажется, в "Кремуляторе" юмора нет, а любовь есть. И одновременно это книга о механизме, производящем смерть и насилие. А сам главный герой Нестеренко – инженер процесса уничтожения. Так это или не так?

- Только вы и можете ответить на этот вы как читатель. Мне кажется, что в "Кремуляторе" есть юмор, потому что Нестеренко постоянно шутит. Другое дело, близок нам этот юмор или чужд, симпатизируем мы этому человеку или не симпатизируем. Но в разговорах со следователем он постоянно отпускает остроты. И юмор ему тоже в эти моменты помогает – вообще всю его жизнь юмор ему помогает. Мы не знаем, каким Нестеренко был на самом деле. Мы не знаем, как он шутил или не шутил. Но я думаю, что при тех жизненных обстоятельствах юмор в "Кремуляторе" необходим для того, чтобы показать нормализацию того, что происходит при тоталитаризме, показать обыденность зла. Люди, для которых уничтожение десятков тысяч людей становится обыденным, тоже постоянно шутят. Через юмор можно описать повседневность.

Это ещё более ярко проявляется в вашей последней книге "Слон", где даже расчеловечивание показано периодически через юмор.

- Для меня юмор просто важен, он – неотъемлемая часть жизни и помогает в сложные времена. В "Слоне" – в первой части книги – главный герой не шутит вообще. Шутить он начинает, только оказавшись уже в тюрьме, – и я показываю, как в какой-то момент юмор может помогать, спасать и позволять людям оставаться самими собой.

При диктаторских режимах юмор часто становится последним убежищем. Но вернёмся к "Кремулятору". Ваша книга стала пьесой, которую написал главный драматург берлинского Maxim Gorki Theater Йоханнес Кирстен. Это как лёд превращается в воду – химический состав тот же, но агрегатное состояние другое. Вы же видели спектакль – что вы можете сказать по этому поводу?

- Я просто отношусь к этому как к другому произведению искусства.

Уже не вашему?

- Ну, конечно, уже не моему. Просто это большая привилегия для молодого и ещё живого автора, когда что-то ставят на сцене. И я, во-первых, очень благодарен Максиму Диденко за то, что он и вся труппа, работавшая над сценической адаптацией и самим спектаклем, подошли с уважением к тексту и к драматургии. Понятно, что для театра текст нужно резать и из него склеивать какие-то куски. И мне всегда кажется, что главное для автора – чтобы зритель, который выходит из зрительного зала после спектакля, захотел прочитать оригинал и подумал, что же там было в оригинале. Спектакль получился камерным, в той же стилистике, в которой написан роман.

У меня никогда нет никаких требований к режиссёрам. "Кремулятор" Диденко – далеко не первый спектакль по моим книгам, по ним поставлено уже довольно много спектаклей. И я всегда говорю одно: если у актёров или у режиссёра есть какие-то вопросы, я готов с ними поговорить, но на этом моё участие заканчивается. Я написал книгу и всё, что хотел сказать в книге, сказал. А дальше – это полная творческая свобода людей, которые берут материал для дальнейшей работы. И я им очень благодарен за это.

Спектакль "Кремулятор" уже был показан в Кишинёве, Хельсинки, Лимасоле, Амстердаме, Берлине, Лондоне, Нью-Йорке – это география постсоветской, послевоенной эмиграции. Зрители в этих городах – отражение карты политической диаспоры или просто люди, которые пришли в театр по тем или иным причинам?

- Публика везде разная. Я против обобщений, поэтому, мне кажется, нет никакого смысла в том, чтобы пытаться как-то эту публику оценить. Скажем, в Германии, Австрии и Швейцарии есть группа моих читателей, которые знают моё творчество по переводам на немецкий, и они приходили посмотреть на спектакль.

Этот спектакль – в чём, мне кажется, его большое преимущество и удача – не эмигрантская антреприза, чего я опасался. Это спектакль, который, если бы шёл в Москве сейчас, совершенно точно боролся бы там за "Золотую маску", если сейчас для кого-то это ещё важно, а потом этот спектакль "арестовали" бы. Это большой, сильный, важный спектакль. У эмигрантских театров нет денег, иногда невозможно сделать что-то серьёзное, потому что театральная постановка требует затрат, а гастролировать очень дорого. Но в данном случае всё сделано без скидок на обстоятельства.

В середине октября "Кремулятор" привозится в Израиль, в страну, которая с 1948 года живёт в условиях постоянной военной угрозы. И в то же время в Израиле масса людей, бежавших из России от путинского режима, от войны в Украине и от режима Лукашенко. Мы живём с ощущением, что нормальная жизнь может в любой момент прерваться. И мне кажется, что ваша книга и спектакль именно об этом.

- Про что моя книга – это вопрос интерпретации. Каждый читатель, каждый зритель сам решает, про что это – про любовь или про то, как устроена жизнь. Я думаю, что это спектакль про любовь, про выбор, про то, как XX век постоянно заставляет человека выбирать, и ему всякий раз кажется, что он делает правильный выбор. Но в случае Нестеренко это каждый раз ошибка.

Наше время ставит перед нами всё те же вопросы, всё те же задачи: что мы выбираем, как мы выбираем, кого мы выбираем. Мы ищем компромиссы, договорённости и, конечно, веру. Во что мы верим, как далеко сможет привести нас наша вера и в каких местах мы можем оказаться, следуя за нашей верой.

Нестеренко – не идеолог, не функционер, а человек, который всё время встаёт перед проблемой выбора?

- Нестеренко – человек, судьба которого совершенно невероятна, на примере этой судьбы можно очень многое рассказать про XX век и про Советский Союз. Часто людям неинтересно слушать правду или то, как что-то было на самом деле. Им интересно слушать то, во что они верят. Люди сейчас очень политизированы, занимают какие-то понятные им позиции. И мы живём, к сожалению, во времена, когда доступ к информации усложнён, несмотря на то, что у нас есть все средства для того, чтобы получать объективные материалы. Как журналист могу сказать, что ситуация с доступностью объективной информации гораздо хуже, чем двадцать лет назад.

Почему?

- К примеру, война, которая идёт в Украине, – у журналистов нет доступа. Если раньше, во время чеченской войны, например, журналисты могли работать и на стороне чеченцев, и на стороне федералов, то сейчас в Украине нет журналистов, которые могут переходить линию фронта и работать и там, и там, нет доступа к двум сторонам конфликта. Журналисты могут давать информацию только с одной стороны – с той, которую сами выбирают. Когда ты пишешь что-то, пытаешься создать объективную картину происходящего, это создаёт для тебя проблемы.

Огромное количество информации, огромное количество источников информации, способов её добывания и в то же время невозможность это сделать – это некий парадокс, о котором вы говорите. Кстати, насчёт журналистики... Вы говорили, что после "Кремулятора" вы год не могли писать книги, только эссе и журналистские колонки. С чем это было связано? Может быть, потому что реальность уже обгоняет воображение?

- Когда пишешь такую книгу, как "Кремулятор", – то же самое было после "Красного Креста", – понимаешь, что очень устал, как человек, который пробежал марафон. Нет сил, ты чувствуешь себя абсолютно пустым, в тебе ничего не осталось, и ты понимаешь, что больше никогда ничего не будешь писать. Потом проходит время, восстанавливаешься и начинаешь снова. Опять же, я пишу не самые весёлые книги, и это требует от меня немалых усилий, потому что читатель переживает эти интенсивные эмоции пару дней. А я пишу эту книгу годами и каждый день живу в этом эмоциональном напряжении. И в какой-то момент очень устаёшь от этого морально и понимаешь, что нужно передохнуть.

Роман "Кремулятор" построен на реальных материалах, на документальных материалах, которые были рассекречены в архивах, потом были снова засекречены. Что для вас стало неким переломным документом? Почему именно эта история?

- В какой-то момент я понял, что через судьбу Нестеренко смогу многое рассказать. Я и раньше знал про существование Нестеренко, а с архивными документами мне очень помогла Александра Поливанова из "Мемориала". Эта книга – ещё и большая реконструкция, большая историческая работа, я всё время пишу на границе фикшна и нон-фикшна. Когда Нестеренко говорит, что в театре видит одиннадцать скамей, – это значит, что в этом театре было одиннадцать скамей, я туда поехал и был там лично. Для меня "Кремулятор" – машина времени; понятно, что в этом есть ирония, понятно, что в этом есть мой взгляд и мой фокус. Она позволяет вам слетать в Россию первой половины прошлого века, а дальше уже сделать какие-то выводы про то, как вы к этому относитесь.

Вы очень много работаете с документами – насколько вам это интересно, сколько времени вы готовили материалы для "Кремулятора"?

- Довольно долго, но я не историк, не профессиональный исследователь, я не пишу академические работы, потому что мне важен язык. "Кремулятор" – это абсолютно художественный текст.

Мне нравится заниматься именно художественной литературой. Я понимаю, что это инструмент, и он даёт мне силы. Я могу разными способами рассказывать историю, могу позволить себе больше свободы.

Мне нравится выстраивать историю. Если бы я просто опубликовал документы допросов, это не вызвало бы такого любопытства. Интересен как это сделать, как раскрыть эту историю, как её рассказать.

Нестеренко – не убийца, но соучастник. Вы его осуждаете, вы его только описываете, вы его поддерживаете или вы абсолютно от него отстранены и просто показываете нам, читателям, этот образ?

- Я отстранён. Мне кажется, что читатель сам должен сделать вывод об этом человеке. Каждый читатель сам должен ответить на вопрос, участвовал ли он в репрессиях или нет, являлся ли он частью механизма или нет, почему он оказался частью этой системы. И сейчас каждый себе отвечает на этот вопрос, в наши времена: насколько он сопричастен тому, что происходит, насколько каждый человек вовлечён в то, что происходит или не вовлечён, что он может делать для того, чтобы остановить войну, что он может делать для того, чтобы Украина выиграла.

Но мне кажется, что я сделал Нестеренко симпатичнее, чем он был на самом деле.

Книга "Кремулятор" была включена в длинный список российской премии "Национальный бестселлер" 2022 года. Члены жюри писали открытые рецензии на эту книгу. Те, кто выступил против вторжения в Украину, написали, что это потрясающая книга. А те, кто поддержал вторжение в Украину, написали, что это ужасная книга. Каждый сам делает вывод.

И последний вопрос – о переводах ваших книг на другие языки. Как передать те реалии, которые знакомы тем, кто жил на территории России и других стран бывшего СССР? Как отразить сленг, намёки, которые понятны этим читателям и могут быть совершенно непонятны читателям в других странах, на других языках? Понятно, что в этом и заключается работа переводчика…

- ...И талант переводчика. Когда устраивается чтение моих книг на немецком языке, то я понимаю, что публика в городах Германии, Швейцарии или Австрии смеётся ровно в тех же местах и реагирует ровно так же, как она реагировала бы на чтение по-русски. Это значит, что переводчик – а на немецкий книгу переводила Рут Альтенхофер – проделал фундаментальную работу и у него всё получилось. Это очень сложное искусство перевода. В этом смысле каждый автор просто надеется попасть в руки сильного переводчика, который понимает эту ответственность.

—

"Кремулятор"

По роману Саши Филипенко

Режиссёр – Максим Диденко

Пётр Нестеренко – Максим Суханов

Вера – Светлана Мамрешева

Следователь НКВД – Игорь Титов

Драматург – Йоханнес Кирстен

Художник по декорациям и костюмам – Александр Барменков

Композитор – Сергей Невский

Видеохудожник – Олег Михайлов

Художник по свету – Александр Курочкин

Генеральный продюсер – Светлана Доля

Премьера: февраль 2024, Берлин (Säälchen)

17 октября 2026, суббота – Тель-Авив, зал "Смоларш"

18 октября 2026, воскресенье – Хайфа, "Театрон а-Цафон"

19 октября 2026, понедельник – Ашкелон, "Гейхал а-Тарбут"

Продолжительность спектакля – 1 час 40 минут без антракта.

Приобрести билеты на спектакль "Кремулятор"

Организатор гастролей в Израиле – Shimon Live